22 Апреля 2016 года
Где-то там
Израиль
L'Officiel Voyage N°01 май-июнь 2016
Автор: Александр Иличевский

Прозрачное забвение

Прозрачное забвение
Фото: © j.mcc

Прошлой осенью мы маханули по Иудейской пустыне сорок пять километров, и это, конечно, не сорок дней медитации, но тоже незабываемо.

Стертые ноги, сгоревшие руки и уши, вода из пожарного крана военной базы, беспилотник с нее же, проводивший нас по направлению к Мар-Сабе, бесконечные волны холмов, лавра Иеремии и другие монастыри, колыбель христианства и прочие уникальные достопримечательности, включая бедуинских пацанов на ослах, пляски у костра, отбрасывавшего тени гигантов на стены ущелья Нахаль-Ог, и три десятка человек, дошедших живыми до Кедара, – это лишь немногое из случившегося с нами. Увидеть Иудейскую пустыню с такого ракурса мало кому удается.

Первый бедуин, которого мы встретили в пустыне после подъема от Мицпе-Йерихо, передвигался на осле светлой масти и был одет необычно. Если бы не голубая джинсовая панама, я бы принял его одежду за рясу.

В какой-то момент, когда мы поднялись над гробницей Наби-Муса и заодно над равносторонним треугольником военной базы неподалеку от нее, мы заметили черный предмет, барражировавший поодаль метрах в трехстах над поверхностью. Мы тогда были слишком утомлены подъемом, чтобы фантазировать, и просто решили, что это беспилотник-наблюдатель, поднятый военными в воздух, чтобы, не посылая патруль, выяснить, кто там бродит поблизости. Ну беспилотник и беспилотник. Эка невидаль. Пошли себе дальше.

А потом я краешком сознания вообразил: а вдруг это был чеховский летающий черный монах, один из отшельников какой-нибудь из многочисленных лавр, населявших некогда Иудейскую пустыню.

В пустыне так тихо, что, если вдруг что-то и услышишь, вряд ли окажешься способен отнести источник звука к реальности.

На второй день на одном из привалов мы распатронили здоровенную свежую воблу с икрой и пришли в восторг, потому что соль при обезвоживании – первое дело и настоящий допинг: прилив сил и явно полегчало вот прямо сию же секунду. Так что не забываем с собой брать соленое и глюкозу.

Все-таки главная особенность пустыни – оглушительная, титанической величины тишина.

Ночью к ней добавляются звезды.

Ради этой сердцевины, ради тишины, стоит отстать и побыть подольше одному на дороге, по которой римские легионеры при осаде доставляли из ущелья Цеэлим воду к Масаде (хотя летом такое приключение небезопасно).

И вот вы выходите поверху в горловину ущелья, и перед вами с высоты открывается кристалл небесной лазури над зеркальным лезвием соленого жгучего штиля, наполнившего щель Афро-Аравийского разлома.

Горный массив Иордании – высоченный береговой предел напротив – освещен закатом: теплое мечтательное золото далеких скал и глубина синевы – видимостью в обзоре на три десятка километров.

И все это – пронзительное одиночество и раскат пустынных склонов под ногами вокруг – хранит полное, налитое всклянь до макушки небес, ни с чем не сравнимое молчание.

Не шелохнется ничто – ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка зонтичной акации, стройной, как вскинувшая в танце руки Саломея.

Только слышно, как тлеет сигарета, и, может, кусачая муха звякнет над ухом.

Гигантский, молчащий, угрожающе неподвижный простор, тождественный самому себе в течение вечности, по-настоя­щему обретшей исток именно здесь, в этой смысловой точке гео­графии цивилизации, производит гипнотическое впечатление. В этот гигантский хрусталик прозрачности и незримого можно вглядываться часами.

Ибо одно из изысканных удовольствий жизни – позабыть себя.

А ночью в ущелье, в завале валунов и обломков скал, некогда расколотых и зализанных селевыми потоками, с пробуравленными, телесно изгибающимися желобами, с которых сейчас сочится там и здесь капельными струйками вода, – звезды, видные в разломе, густы настолько, что только протяни руку – и от мысли, что свет их совокупный состоит из реальной плоти времени творения, та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта – из сотни миллионов, и обе, вероятно, уж более не существуют, – становится жутко.

В детстве к жути примешивалась бы мечтательность, но сейчас холодок струйкой пробегает по позвоночнику.