30 Августа 2016 года
Где-то там
Япония
Автор: Дмитрий Коваленин

Работа с пустотой

Работа с пустотой

«Без единого звука они спускаются с крова­ти на пол, забираются под кровать и вытаскивают оттуда нечто, напоминаю­щее то ли маленькую рисовую лепеш­ку, то ли большой пельмень. Встают во­круг него, поднимают руки, вонзают паль­цы в пространство – и отработанны­ми движениями начинают вытягивать прямо из воздуха белые прозрачные ни­ти. Этими нитями, на вид очень клейки­ми, они обматывают белое нечто, и ле­пешка­-пельмень растет на глазах. А вме­сте с ней вырастают и они сами. Вот уже каждый более полуметра. Свой размер LittlePeople регулируют по необходимости». Харуки Мураками «1Q84. Тысяча невестьсот восемьдесят четыре»

Фото: Сара Бьярланд

«Солнце в воротах»
как инструмент японского выживания

Японцы – нация, выживающая в посто­янной борьбе с жесточайшей стихией. Беспрестанные цунами и землетрясе­ния приучили этот народ к ежедневной готовности потерять все – и заново начать строить жизнь с нуля. Именно это и дало толчок к уникальной философии дзен, где даже ответ на заданный вопрос отме­няет саму постановку вопроса. Ключевым знаком для постижения дзена является знак «ма» (間), то есть «пустое место», или «пространство между». Этот знак состоит из двух элементов – «солнце» в «воротах храма» – и означает постоянную перемен­чивость: все меняется, и только сам этот процесс остается неизменным.

Занятно устроено японское слово «чело­век». Звучит оно как «нингэн» и состоит из двух иероглифов: «нин» (знак человека) и «гэн» («между»). «Меж людей», в общем. А иначе и не человек вовсе, а только буквица от него. Ноль без палочки, свечка без фитиля и тень без хозяина.

Но из чего состоит это «между»? Да это ведь тот же самый знак, что читается как «ма» – ключевое понятие традиционной японской эстетики ваби! Тот же самый термин, который еще в раннем буддизме означал «промежуток», «пространство» и «пустоту». Знак, в котором соедини­лись понятия времени и пространства. Состоящий из двух элементов: «солнце» в «воротах». Утро нового дня. Начало и конец цикла.

Пространственно­-временные отно­шения представлены двумя иерогли­фами («солнце» и «ворота»), которые в японской культуре слились воедино. Если отталкиваться от терминологии гениального филолога XX века Михаила Бахтина, японское ма можно назвать хронотопом, то есть в одно слово входит понятие временного и пространствен­ного, это особое восприятие простран­ства и времени.

Фото: Сара Бьярланд

Современная художница Сара Бьярланд во время поездки в Японию так впечатлилась противоречивостью соседства урбанистической среды и окружающей ее дикой природы, что создала проект «Икебана». Арт-объекты из кусочков пластика, бетона, мусора, опавших листьев, засохших веточек и древесных корней представляют собой сплав «живого» и «неживого», разница между которыми не так очевидна, как кажется.

Любопытно, что у древних славян было схожее отношение к хаосу. Славянское божество времени и смерти имело соб­ственное имя; в прошлом веке европей­ские мифологи пытались его реконструи­ровать и решили, что имя его – Ситоврат, созвучное Сатурну и означающее «Солнцеворот» – или, возможно также, «Врата солнца».

Классическое же понимание азиатской пустоты восходит к одной из важней­ших буддийских сутр, «Сутре сердца», которая была произнесена самим Гаутамой Буддой и до сих пор цитируется почти всеми буддийскими сектами в Японии. Начинается она следующими словами: «Здесь, о Сарипутра, форма есть пустота, а сама пустота и есть форма; пустота неотличима от формы, а форма – от пустоты».

Эта точка зрения на пустоту, предложен­ная миру индийскими буддистами, имеет смысл только при наличии слова «здесь».

Здесь – то есть «в моем нынешнем состоя­нии», а именно на стадии просветления. Иначе говоря, для обычного человека в его среднестатистическом состоянии она не означала ничего и лишь резала ухо логическим парадоксом – до тех пор, пока его не накрывало волной. Волной просвет­ления. Или вдохновения. Или необходи­мости спасать себя и других. Желанием созидать. А также – стремлением зафик­сировать эту волну так, чтобы она посто­янно присутствовала в нашей обычной, практической жизни и подпитывала нас своей небесной энергией как можно чаще.

И тут на помощь пришла иероглифика. Именно для бытовой, практической жизни китайцы, а за ними японцы стали соединять все ипостаси созидательной пустоты в одном-­единственном знаке. Ибо самих этих ипостасей в понятии «ма» насчитывается как минимум три.

1. Пространство между объектами.
2. Тишина между звуками.
3. Покой между действиями.

В японском понимании это «между» – временное, звуковое или пространствен­ное – так или иначе означает промежуток, оставляемый человеком в своих деяниях для того, чтобы там, в наших делах, посе­лялись ками, синтоистские духи природы. Ведь согласитесь: если во всем, что мы делаем искусственно, не будет места для естества, то где в нашей жизни останутся боги? И если не будет тишины, как мы услышим то, что они говорят?

Разберем несколько примеров того, как конкретно японцы работают с ма, пусто­той, в повседневной жизни.

В искусстве

Фото: Сара Бьярланд

Говоря о пустоте в японском искус­стве, не избежать разговора об эстетике моно­но аварэ («очарования печалью вещей») с ее надчувством, ёдзё, – кате­гории, выпестованной в сознании япон­цев на уровне чуть ли не генетической памяти. Для объяснения этого понятия я часто использую термин, придуман­ный петербургско­-московским писателем, интернационализатором поэзии хайку Алексеем Андреевым. Вот кое­-что из его блестящей статьи «Что такое хайку?»: «...Представьте, что вы гуляете у реки и видите недостроенный мост. Напри­мер, он доходит лишь до середины реки; или несколько свай вбиты в дно; или про­сто руины – несколько каменных блоков на этом берегу и еще пара на том. В любом из этих случаев моста нет. Однако вы можете моментально представить себе этот мост и сказать точно, откуда и куда он ведет. Примерно так работает поэзия хайку. <...>

...Метафоры и сравнения, как правило, дают «уже построенный мост»: почти всегда явно даны две вещи, из которых одна служит для описания другой («годы как пыль» или «алмазная пыль в ночном небе»). Эти пары сцеплены авторским произволом и в таком искусственном, «разжеванном» виде даны читателю. В хайку достигается более тонкий эффект – «построение моста» должно происходить в голове читателя.

Снежинки –
пыль на носках
моих сапог.

Пенни Хартер

Здесь нет ничего неестественного: «пыль» в этом случае самая настоящая, а сне­жинки помогли ее увидеть. Но при этом еще тянется ниточка к некоторому невысказанному ощущению от этого открытия: возникает «мост».

Иными словами, если хочешь, чтобы кто­-нибудь очаровался твоим мостом, – не достраивай его до конца. Пусть чита­тель сам достроит его, в своем воображе­нии, и станет твоим соавтором.

Действительно, в японском сознании ты лишь тогда человек, когда у тебя есть свое место в чем­-то большем, нежели ты сам по себе, – в мире, в природе, в окружении других людей.

Неслучайно такое слово, как «ма­нукэ» («неудачник», «недотепа»), буквально означает «не попавший на свое место». Стоит ли удивляться тому, что именно японцы стали изобретателями визитных карточек, главное назначение которых – моментальная идентификация места и роли их предъявителя? В то же время в японском языке очень долго отсут­ствовало слово «индивидуум» (да, сегодня уже придумано слово «ко­дзин», «чело­век­единица», но именно для обозначения понятия, импортированного с Запада). Мы на Западе привыкли поощрять раскрытие человеком своего неповторимого «я», плодя многочисленные сказки о суперменах. Но в японском понимании человек – это всегда часть чего­-то большего.

Все клас­сическое японское воспитание в принципе нацелено на то, чтобы избавить человека от любования своим эго, научить его ста­вить интересы других людей выше своих собственных.

Единственным местом, куда можно уйти от общества, для японцев всегда были горы, потому и отшельников называли «сэн­нин», то есть «живущий на горе». А вот для такого понятия, как «частная жизнь», места в японском созна­нии до сих пор не нашлось...

В общем и целом, разбираясь с японским сознанием, мы, люди Запада, сталкива­емся с диаметрально противоположной схемой отношений общества и индивида, а еще точнее – схемой отношений между местом для человека и пустотой, кото­рую он должен заполнить собой. И в этом смысле для японца особенно курьезно слышать, например, как тот же Элтон Джон страдает от того, что «мы можем построить мост между нами, но пустое место всегда останется»We can build a bridge between us, but the empty space remains»). Ведь с точки зрения «очаро­вания печалью вещей» это пустое место и завершает идеальную картину мира.

В традиционных японских театрах кабуки и но все представление полностью стро­ится на манипулировании с ма. Движе­ния актеров, песни и речитативы, удары и выкрики барабанщиков, расположение фигур на сцене, меняющиеся композиции масок – все основано на балансе между присутствием и отсутствием, звуком и тишиной, движением и покоем, чтобы вызвать максимальное сопереживание у публики. Актеры и танцоры годами тренируют ритмы и паузы в диалогах, жесты и позы в танцах, оттачивая вну­треннее чутье, позволяющее им контро­лировать ма от одного «высказывания» до другого. Об уровне их мастерства так и говорят: «У нее отлично развито чув­ство ма» или, наоборот, «Его ма пока еще слабовато». При этом следить за своим ма – вовсе не то же, что контролировать скорость танца или речи. Здесь главное внимание уделяется не тому, что присут­ствует в движении или звуке, а тому, что там отсутствует, – пространству, покою и тишине, которые в итоге и выносятся на суд зрителя.

В доме

Долгота времени зависит от наших мыслей,
А широта пространства – от наших чувств.
Для того, чей разум свободен от забот,
День тянется дольше тысячелетия.
Но для того, чье сердце велико,
Даже крохотная каморка будет просторнее
Места между небом и землей. Хунь Цзычен «Вкус корней» (1590)

Фото: Сара Бьярланд

Пустота – один из важнейших элемен­тов японской архитектуры и дизайна, где главная цель – «создать ощущение места» (ма­дори). Традиционный японский дом в принципе представляет собой ящик в ящике. Этакая разборная шкатулка, у которой свободно движется почти любая стена. Дом постоянно меняется с изме­нениями природы от одного времени года к другому. Когда наступает жаркое лето, внешние стены снимают вообще, а внутренние ширмы раздвигают, чтобы ветер мог свободно гулять по жилищу. Если же зайти в традиционный японский дом, взгляд тут же провалится в токоному – неглубокую нишу в стене.

В ней может стоять ваза с веточкой ике­баны. А могут висеть иероглифы тушью на шелке. Иногда там размещают куриль­ницу для благовоний. Но в большинстве случаев назначение у этой ниши вполне практическое.

Сидя напротив «дырки в стене», обитатели дома приводят свои мысли в порядок и, растворяя в нише свое «я», слушают тишину.

Считается, что токонома появилась в японских домах с раннего Средневеко­вья под влиянием эстетики дзен. Согласно японскому этикету, место, где человек сидит спиной к священной токономе, счи­тается самым почетным в доме. Сидящий спиной к токономе, в которой хранятся традиционные ценности дома, сам ока­зывается на уровне почитаемых ценно­стей (то же касается и места у домашнего алтаря). Это место, спиной к токономе, обязательно предложат гостю в знак ува­жения. В свою очередь, гостю положено, демонстрируя свою скромность, всячески отказываться от этого почетного места.

Сара Бьярланд
Фото: Сара Бьярланд

В обороне

Если вам случалось или случится бывать в Японии, вы уже знаете или еще узнаете, что в случае землетрясения или цунами вы должны бросить все и немедленно бежать на детскую площадку. Таких площадок на каждый отдельный район каждого, даже самого густонаселенного города по закону должно быть несколько, и расположены они так, чтобы добраться до них мог любой человек откуда угодно не дольше чем за минуту­-две. Потому что именно там, на детских площадках, нет ничего. Ничего, что на вас может рухнуть, придавить обломком стены или рассечь пополам осколком оконного стекла. Ничего, кроме двух водонапор­ных колонок, расставленных по бокам наподобие ворот на футбольном поле, потому что под каждой такой площадкой вкопан в землю гигантский резервуар с водой – первое, что вам понадобится, когда от главной опасности вас уже огра­дит спасительная пустота...

Ну а говоря об обороне гражданской, тут же вспомним об обороне персональной. Ибо второй, не менее частотный знак пустоты читается как «кара», он же «сора» (в значении «небо»), и мы давно употреб­ляем его в русском языке – в таких сло­вах, как «кара­окэ» («пустой оркестр») или «кара­тэ» («пустая рука»).

Кстати, насчет «пустоты в руке» мне сразу вспоминается Танака­сэнсэй – седой япо­нец, черный пояс восьмого дана, «боевая машина смерти», приезжающий каждой весной в Калугу тренировать наших людей искусству карате. А точнее, его ответ на вопрос, который задали наши детишки про «самый главный секрет карате».

– Карате, ребятки, – сказал он, – это не искусство убивать и не искус­ство защищаться. Карате – это стиль жизни, при котором ты не оказыва­ешься в ситуации, когда приходится его применять.

Сара Бьярланд
Фото: Сара Бьярланд

В еде

Говоря о японской еде, стоит вспомнить один из самых частых моветонов, который по незнанию допускают иностранцы, впер­вые попав в Японию. Касается он главной святыни японской нации – риса. Который потомки Аматэрасу испокон веков едят сваренным без всего. Иностранные же гости в подавляющем большинстве, шоки­руя несчастных хозяев, так и норовят то залить рис соевым соусом, то добавить в него масло, соль или еще какой-­нибудь кетчуп. Японцы, конечно, люди воспитан­ные, в чужую тарелку стараются не загля­дывать. И конечно, замечаний вам поста­раются не делать. Особенно если вы здесь ненадолго. Но те, кто пробыл в Японии дольше недели, постепенно начинают чув­ствовать: что­то не так. Что белоснежный цвет вашей главной еды на самом деле не цвет как таковой, а чистота за отсутствием всякого цвета. Что именно отсут­ствие лишнего вкуса и есть настоящий вкус риса, который нельзя смешивать ни с чем. И что даже суси в соевый соус макать следует исключительно рыбой, но ни в коем случае не «пачкать» девственно чистый рис никакими добавками.

Сара Бьярланд
Фото: Сара Бьярланд

В языке

Для изучающих японский язык пустота, с которой приходится работать, выража­ется в двух важных особенностях. Во­-пер­вых, как ни странно это звучит, в японском нет будущего. Ведь никто не знает, что его ждет впереди. Чего бы ты ни ожидал от завтрашнего дня, что бы ни планировал на год вперед – все может пойти прахом из­-за очередного цунами, землетрясения или тайфуна. Поэтому для обозначения всего, что еще только может случиться (а может и нет), есть парочка простеньких глагольных суффиксов, которые перево­дятся как «наверное». Вот и сравним.

Английский: «Завтра я волеизъявляю смотреть этот фильм» (I will watch this movie tomorrow).
Русский: «Завтра я буду («разбужу себя так, чтобы») смотреть этот фильм».
Японский: «Завтра я смотрю этот фильм, наверное».

И ведь что интересно – именно при такой организации отсутствия гарантирован­ного будущего именно японцев ценят по всему миру как надежнейших бизнес­-партнеров. Которые стараются выпол­нять свои обещания даже ценой карьеры, а то и жизни.

И хотя, по мнению многих западных аналитиков, Япония все еще остается по многим параметрам закры­той от остального мира и весьма консер­вативной страной, во всем, что касается социальных гарантий, просчитывания банковских, юридических, медицинских, производственных и прочих житейских рисков, а также предупреждения техно­логических катастроф, именно японское общество пока впереди планеты всей. По моим ощущениям – лет на пятнад­цать, не меньше.

Второй «пустотный» эффект их языка: в вежливой японской речи стараются обхо­диться без местоимений. Воспитанные японцы стараются не просто не «якать» или не «тыкать», но даже и не «выкать». То есть, конечно, все эти местоимения у них есть, все в порядке. И если очень нужно, они могут сказать «я», «ты» или «вы» тремя­-четырьмя, а то и пятью разными способами. Но стараются этого не делать. И в этом им помогает трехмерная японская грамматика. Поскольку к японским гла­голам можно привинчивать «хвостики», указывающие направление движения от говорящего к слушающему и обратно не только по горизонтали, но и по верти­кали. Благодаря чему местоимения можно вообще никак не употреблять.

– Пожалуйста, забирайте это к себе наверх! – дарит тебе зажигалку в баре случайный японский паренек.

Нам два пива сюда вниз, пожалуйста! – просишь бармена, стоя на приступочке сантиметров на двадцать выше него.

– Присаживайтесь, – приветливо кивает он. – Сейчас вам официантка сбоку поднесет...

Так, наверное, мыслят рыбы. Или птицы? В общем, те, у кого в сознании еще осталось вертикальное измерение мира. А также благоговейное отношение к личному пространству. А еще точнее, к месту для жизни духов природы – как в окружающих, так и в самих себе.

Сара Бьярланд
Фото: Сара Бьярланд

В жизни после смерти

Любители японского кино и комиксов манга подтвердят, как страстно эта нация предана сочинительству всевозможных «ужастиков» – историй о привидениях, хорроров, телепередач о загробном мире и тому подобной оккультно­-мистической жвачке для впечатлительного обывате­ля. Но если окинуть мысленным взором галерею их чудовищ и призраков, можно заметить одну любопытную деталь: сре­ди традиционных японских «пугалок» нет такого персонажа, как зомби. То есть сегодня, под влиянием Голливуда, иногда появляются и они. Но в классическом фольклоре таких креатур, как «живой мертвец», вы практически не найдете. Неупокоенные души, злые духи, обо­ротни, привидения, демоны, оживающие предметы и так далее – сколько угодно. А зомби – нет. И вот почему.

Примерно до VIII века японцы хорони­ли умерших либо в земле (как правило, в сидячей позе), либо так называемым «воздушным» способом: просто оставляли своих покойников в лесу или на скале, чтобы тех склевали птицы и обглодали дикие звери и таким образом они бы вернулись обратно в природу (сегодня похожие традиции сохранились разве только в некоторых штатах Индии).

Однако с развитием буддизма начала широко применяться кремация*. Посколь­ку в буддизме тело покойника считается нечистым, оно должно быть предано огню. Проповедники стали активно исправ­лять «варварские» способы обращения с трупами: они собирали по горам и лесам останки, лежавшие под открытым небом, сжигали их и проводили поминальные обряды. И постепенно в Японии «воздуш­ное» захоронение было почти полностью вытеснено, а практика предания земле без предварительной кремации, хотя и сохра­нялась кое­-где до начала ХХ века, была фактически упразднена по завершении Второй мировой войны.

В их могилах нет покойников, вот в чем дело. Есть только урны с прахом усоп­ших, которые ставят в семейные склепики из мрамора или другого камня. И пото­му атмосфера на их кладбищах совсем не такая давящая, как у нас. Ты стоишь перед надгробием и думаешь о самом усопшем, а не о том, что творится с его телом под землей. Ведь все бренное, что от него осталось, уже очистил и забрал на тот свет огонь. А там, в склепе, осталась лишь его личная, неповторимая пустота. Ибо есть только тот свет и этот. И – Ничего посередине.


* Об особенностях японской кремации и обрядах можно прочесть в повести Дмитрия Коваленина «Сила трупа».